Ограничительные законы, принятые правительством Грузии, не направлены на защиту суверенитета страны или политических партий от внешнего вмешательства. К такому выводу пришла Венецианская комиссия Совета Европы в своём заключении, изучив законодательные поправки, принятые парламентом Грузии в марте 2026 года. Власти страны отказались от сотрудничества с комиссией, а после обнародования документа заявили, что он не имеет никакой ценности, носит политический характер и используется как инструмент давления на страну. Ну а председатель парламента Шалва Папуашвили объявил эпоху пост-NGO в Грузии. На этой же неделе Конституционный суд принял к рассмотрению иск правящей «Грузинской мечты» о запрете крупнейших оппозиционных партий. В какой точке оказалось грузинское общество и сама страна, спросим у руководителя Центра социальной справедливости Тамты Микеладзе.
— Тамта, на этой неделе дружественный власти телеканал «Рустави-2» посвятил неправительственным организациям обширную дискуссию. Там Шалва Папуашвили, спикер парламента, который утвердил все эти репрессивные поправки, вновь говорил о прозрачности. Он сказал, что якобы власти никого не называют иностранными агентами, никому не мешают в работе, просто хотят добиться прозрачности. Так ли это?
Тамта Микеладзе: Я тоже смотрела эту передачу, так называемые политические дебаты. Было очевидно, что «Грузинская мечта» вновь пытается использовать аргумент прозрачности для оправдания законодательства и политики, направленных на уничтожение гражданского общества. Они по-прежнему застряли в дискуссиях вокруг закона об иностранном влиянии, так называемого «русского закона», и продолжают строить на этом свой официальный дискурс, каждый раз говоря о прозрачности. Но не стоит забывать, что «Грузинская мечта» приняла ещё два закона против гражданского общества. Это закон о регистрации иностранных агентов, так называемая FARA, и ещё шесть поправок к закону о грантах, которые всё больше расширяли механизмы репрессий, контроля и запретов.
Что происходит на самом деле на основании этих законов? В первую очередь общественные организации и физические лица, получающие финансирование из-за рубежа и участвующие в общественной деятельности, обязаны регистрироваться в реестре иностранных агентов. Их обязывают демонстрировать свой статус иностранных агентов в любой публичной коммуникации, в том числе в каждом электронном письме.
— То есть, как в России, должна быть плашка, где написано, что этот материал или что-то ещё создано иностранным агентом или этот человек — иноагент.
Тамта Микеладзе: Да, FARA говорит об этом, и в случае несоблюдения этих требований закон предусматривает до шести лет лишения свободы. Можно сказать, что этот закон наиболее сильно парализовал гражданское общество, поскольку в отличие от так называемого «русского закона» ответственность здесь носит уголовный, а не административный характер. Закон также устанавливает индивидуальную ответственность и распространяется не только на руководителей, но и на сотрудников организаций. Несмотря на то, что FARA в Америке работает очень ограниченно и не распространяется на независимые гражданские организации, медиаорганизации, в нашем случае комментарии представителей государства показывают, что они массово хотят использовать этот закон в отношении гражданского общества. И явно, что этот закон направлен не на обеспечение прозрачности в деятельности гражданского общества, а на лишение его автономии, субъектности и достоинства, и ведёт к дискредитации. Так что говорить о прозрачности в этом случае — вообще неадекватно.
Второй момент — это закон о грантах, который расширил определение гранта. Теперь финансирование из-за рубежа всякой общественной деятельности воспринимается как грант. И это распространяется как на организации, так и на физлиц. И можно сказать, что к понятию гранта были отнесены любые формы технической помощи, передача технологий, специализированных знаний, навыков и так далее. То есть даже обыкновенные тренинги или когда какая-то иностранная организация поддерживает НПО, чтобы они участвовали в международной конференции, всё это воспринимается как грант. И вся эта деятельность была поставлена в зависимость от предварительного согласования с государством или получения разрешения со стороны правительства. Иными словами, закон распространяется на любую общественную деятельность и требует предварительного согласия правительства. Если такого согласия нет, тогда есть криминальная ответственность. И в этом случае тоже до шести лет лишения свободы. Как может Папуашвили говорить о том, что это законы о прозрачности? В двух законах предусматривается криминальная ответственность и вводится контроль проектов и всякой деятельности гражданского общества, всё с разрешения государства.
— Опять-таки Шалва Папуашвили заявил во время тех же дебатов, что 400 НПО зарегистрировались, и только 120 объявили бойкот, не хотят прозрачности. А зарегистрированным власть даёт согласие на осуществление проектов в 95% случаев. Можете внести ясность в эту арифметику — кто из неправительственных организаций и как сегодня работает в Грузии?
Тамта Микеладзе: В первую очередь хочу сказать, что в конце 2025-го года у нас был очень интересный доклад о состоянии гражданского общества в Грузии. И наши результаты показывают, что 90% организаций говорят об очень драматичном негативном влиянии этого закона и о том, что они приостановили работу. В Грузии число НПО больше 12 тысяч. И, конечно, регистрация 400 организаций вообще ни о чём не говорит. Наши данные показывают, что только 14% организаций регистрировалось под FARA или под так называемый «русский закон». То есть их число реально очень низкое. Большинство независимых неправительственных организаций решили не регистрироваться. И эти организации не обращались к государству за разрешением, потому что считают это недемократической формой контроля за содержанием и автономной деятельностью гражданского общества. Так что значительная часть организаций принципиально считает, что их деятельность не может зависеть от государственных разрешений, и поэтому подавляющее большинство независимых организаций даже не обращается за получением разрешения.
В 2026 году, в марте, были новые дополнения в закон, и стали требовать от организаций, у которых были текущие проекты, чтобы они тоже взяли разрешение. Мои коллеги просто вернули эти гранты и приостановили имплементацию текущих проектов. Организаций, которые подали заявку на разрешение правительства и которые являются независимыми, их число крайне незначительное. Я знаю где-то 3–5 и только. И все, о которых я знаю, обратились, и все их запросы были отклонены правительством. Если мы посмотрим на одобренные проекты, то очевидно, что они не касаются прав человека, демократии, равенства. Их деятельность носит преимущественно гуманитарный и социальный характер. Так что тут видна катастрофическая тенденция цензуры и контроля над содержанием деятельности организаций.
И аргумент, что они утверждают 95% проектов — это всего лишь манипуляция, потому что большинство независимых организаций к государству не обращаются. Как я вам уже сказала, 90% независимых организаций говорят, что они фактически прекратили свою деятельность. Остановили работу не только правозащитные организации, но и образовательные и общественные центры, профсоюзы, профессиональные и региональные ассоциации, женские организации и так далее. И, конечно, все эти репрессивные и авторитарные законы очень негативно влияют на состояние разных социальных групп, в том числе маргинальных, социальных и экономических, которые как-то были зависимы от сервисов, которые предоставляют НПО. Так что для меня очевидно, что дело не в транспарентности и прозрачности. Главным интересом «Грузинской мечты» было полностью уничтожить критическое мышление, способность общества самоорганизоваться и формировать автономную повестку дня. Так что интерес — уничтожение, а не прозрачность.
— Возвращаясь к критическому докладу Венецианской комиссии, который был обнародован на этой неделе. Власти отказались от сотрудничества с комиссией ещё на стадии подготовки документа, потом резко его критиковали. На этом для них вопрос закрыт. Чем доклад может помочь грузинским НПО и грузинскому обществу?
Тамта Микеладзе: Доклад Венецианской комиссии очень важен, так как это наиболее авторитетный экспертный орган Совета Европы. Этот документ очень важен для профессиональных групп и для правовых процессов. Можно сказать, что в своём окончательном заключении Венецианская комиссия твёрдо заявляет, что рассматриваемое законодательство не служит ни цели защиты и укрепления суверенитета Грузии, ни защите политических партий от иностранного влияния или вмешательства, напротив, вводит непропорциональное и ненужное ограничение фундаментальных прав и политических свобод в Грузии. Он прямо говорит, что такое законодательство противоречит международным стандартам демократии и плюрализма. Интересно, что сама комиссия говорит о том, что правовая база, которую «Грузинская мечта» создала в сфере грантов, лишена правовой определённости и предсказуемости, а ключевые понятия в законе — такие, как грант, политические вопросы, формирование восприятия легитимности, нанесение ущерба интересам государства и так далее — сформулированы чрезмерно широко и неточно. Когда эти законы несут уголовную ответственность, это противоречит очень важным принципам правового государства. Кроме того, комиссия говорит о том, что механизмы репрессий и уголовные санкции неадекватны. В вопросах регулирования деятельности гражданского общества она прямо говорит, что уголовной ответственности не должно быть предусмотрено.
Вы спросили, как мы будем это использовать. В первую очередь мы будем это использовать в Страсбургском суде, так как уже несколько дел отправлено в Страсбург насчёт нарушения прав гражданского общества. Мы отправили три заявки: первая — против «русского закона», вторая — против законов о грантах и FARA, и третью, когда они заморозили наши банковские счета. Так что сейчас идёт активное рассмотрение этих дел в Страсбурге, и, конечно, доклад Венецианской комиссии нам поможет в судопроизводстве.
— Власти закрывают Агентства по управлению грантами до конца этого года, которые сами же создали в 2025 году якобы для поддержки гражданского общества на фоне наступления на это самое гражданское общество, которое получало финансирование из-за рубежа. Премьер Кобахидзе сказал, что «НПО — это искусственное явление, созданное для иностранного вмешательства». Какой была логика? Зачем было создавать, зачем теперь закрывать?
Тамта Микеладзе: В принципе, непоследовательность — это их черта. Я думаю, что они хотели создать альтернативное гражданское общество, экосистему лояльных к государству и правительству НПО. Но это было очень трудно, потому что все организации, которые реально являются независимыми, не перешли на политику лояльности и не зарегистрировались, несмотря на уголовно-правовую ответственность. Им оказалось очень трудно пойти против единства и солидарности, которое было в гражданском обществе. И просто глупо создавать систему ГОНГО [акроним от английского GONGO — Government-Organized Non-Governmental Organization, организованные государством «неправительственные» организации - прим. Ред.], где будут только свои проправительственные организации. Это не имело никакого смысла. Так что им оказалось очень трудно создать такую экосистему. Никто из наших партнёров, коллег, друзей не оказался лояльным, несмотря на текущий очень острый кризис. И вот эта солидарность, которая есть в нашем обществе и в секторе, не дала возможность «Грузинской мечте» создать иллюзию, что какая-то часть гражданского общества работает с ними.
— Вы говорили о том, что власть требует согласования от организаций, и такой прецедент был. Например, не так давно об уходе из Грузии объявили все работавшие в стране немецкие фонды — Конрада Аденауэра, Фридриха Науманна, Генриха Бёлля и Фридриха Эберта. Они как раз подали заявки, которые были отклонены правительством. Судя по заявлениям представителей этих фондов, грузинские власти требовали, чтобы их деятельность была подчинена приоритетам правительства. Что, собственно, от них требовалось?
Тамта Микеладзе: Мне трудно поделиться деталями, потому что я не знаю. Но те проекты, которые предоставляются правительству, они должны строить проект и всё время показывать, что соответствуют разным стратегическим интересам и документам правительства. По своей сущности гражданское общество — независимое, автономное и самоорганизованное. Оно не зависит от государства и нередко вступает с ним в противостояние, потому что гражданское общество само стремится контролировать государственную власть, поддерживать маргинализированные, но прогрессивные политические идеи, усиливать голоса тех, кто лишён возможности быть услышанными. И, конечно, в таком случае говорить о том, что то, о чём мы думаем, что организовываем и изучаем, должно решаться исходя из интересов какого-то правительства, просто неприемлемо. Они всегда стараются, чтобы проекты были написаны в таком ключе, чтобы это соответствовало конкретным интересам и приоритетам правительства, что уже является формой контроля. Как говорит «Грузинская мечта», что эти фонды хотели продолжать политическую деятельность, так как это политические фонды, и они отказали. Но те, которые дали согласие конвертировать свою работу на более академическую и социальную, им дали разрешение.
— А что такое политическая деятельность?
Тамта Микеладзе: Это очень трудно определить. И, конечно, это очень обширная концепция, всё можно понять и интерпретировать как политическую деятельность. Именно эта неопределённая концепция, на которой строятся все эти законы, и носит риск нарушения прав человека, потому что даёт огромную власть правительству вмешаться и ограничить свободы человека.
— Как вы сказали, из-за репрессивных ограничительных законов пришлось прекратить деятельность более 90% организаций. Власть говорит, что НПО не нужны стране, что это устаревшая концепция. Папуашвили объявил, что в Грузии наступила эпоха пост-NGO. Власть добилась своего? Что остаётся в этих условиях неправительственным организациям, общественному сектору Грузии?
Тамта Микеладзе: В первую очередь можно сказать, что они хотят уничтожить институционную часть гражданского общества. Но гражданское общество — не только институционная часть. Мы видим, что граждане Грузии каждый день собираются, протестуют и оказывают сопротивление, что очень важно. Кроме того, создаются новые формы активизма, более волонтёрские. Мы в том числе видим, как разные частные адвокаты помогают жертвам нарушения прав человека. Мы видим, что и НПО стараются строить волонтёрские формы деятельности. Так что да, мы сейчас очень слабы институционно, но разные люди, коллективы очень креативно, интересно создают новые формы активизма и стараются продолжить так или иначе работу. Конечно, масштабы сейчас очень ограниченные. Но мы всё-таки остаёмся в публичной работе, чтобы защитить интересы разных социальных групп, их права. Так что да, идёт какая-то метаморфоза или трансформация гражданского общества. И всё больше и больше людей находят новые формы деятельности.
— Я не могу не спросить вас про иск «Грузинской мечты», который принял Конституционный суд на этой неделе, — о запрете крупнейших оппозиционных партий страны. От европейских партнёров неоднократно поступали предостережения, чтобы грузинские власти не шли на этот шаг. В случае принятия такого решения, что это означает для Грузии?
Тамта Микеладзе: По-моему, это будет оформлением диктатуры. Так как ограничение политической конкуренции является уже красной чертой. Если политическая система её пересечёт, это значит, что там уже нет базовых составляющих для демократии. То, что должны быть политическая конкуренция и выборы — это самое минимальное представление о демократии. Если и этого не будет, тогда уже говорить о том, что Грузия — гибридный авторитаризм, что там ещё остаются шансы на демократизацию, что сама система сохраняет возможности редемократизации и политической конкуренции, будет невозможно. Потому что главной логикой демократии является ротация элит и политическая конкуренция. Так что это будет катастрофа. И очень важно, чтобы и общество, и демократические элиты скоординировались и работали против этого процесса.
— Зачем власти запрет партий?
Тамта Микеладзе: Много интерпретаций, почему «Грузинская мечта» сейчас это делает. Одна связана с международными переговорами, будто «Грузинская мечта» таким образом эскалирует ситуацию и добивается каких-то соглашений с международными партнёрами. И эти вопросы будут использованы в политическом и геополитическом торге. Вторая интерпретация — это то, что «Грузинская мечта» хочет организовать досрочные выборы, хочет уничтожить политическую оппозицию и добиться конституционного большинства в парламенте. И, конечно, есть геополитическая интерпретация, что если политические партии будут уже в легальном понимании уничтожены на основании этого иска, в котором всех обвиняют в том, что они спровоцировали грузино-российскую войну в 2008 году, и что за это ответственность несут грузинская власть и грузинские политики, тогда уже этот официальный дискурс «Грузинской мечты» становится правовым дискурсом, признанием, кто является преступником в этой войне. Так что многие думают, что это носит и такой геополитический оттенок и, может быть, такого легального признания хочет добиться «Грузинская мечта». Честно сказать, думаю, что у них много целей, не только одна. Текущие месяцы покажут, чего они хотят добиться и что им удастся. Тут очень важно, чтобы оппозиция скоординировалась в этом процессе, и чтобы общество мобилизовалось против этого решения. Вы знаете, что в каждом избирательном цикле около миллиона людей поддерживает оппозицию. Последний раз это было больше 900 тысяч голосов. Так что оппозиция в каждом цикле выборов смогла мобилизовать большую часть общества. Когда власть уничтожает или закрывает эти партии, они говорят гражданам, которые поддерживали оппозицию, что их мнение не важно. Мы видим, что они запретили мигрантам голосование за рубежом, их там около миллиона. Они сказали этим людям, что они не граждане и не могут участвовать в выборах, а сейчас уже внутри Грузии почти миллиону людей, которые голосовали за оппозицию, говорят, что их мнение неважно.
Подписывайтесь на нас в соцсетях